Краткое предисловие.
Показать текст

Декабрьская метель – 3

Опять декабрь, почти бесснежный,
Такая русская зима!
И снова кома как кума
На память настилает нежно,
Покой и суету храня,
Наводит сон день ото дня.
Гони, гони мои печали!
Я Вас забыл.
Почти.
Вы знали.
И не тревожили меня.

Ничто не предвещало. Нервно
Визжит болгарка за окном,
Молчит и спит мой старый дом…
А стих продолжится. Наверно.
Вы угадали. Да. О том.

За это время, между прочим,
Скоропостижно и не очень
Пять бывших женщин свёз Харон
К Аиду. Может их и больше,
Не знать о них гораздо проще,
Остыл мой старый телефон,
Остыли простыни и кресла
(Здесь неумеха рифму “чресла”
самодовольно запихнёт.
Но – нет!) Пусть уходящий год
Остынет тоже с ними вместе.
Никто не лез ко мне в невесты,
А уж тем паче наперёд.

Я слышал, что Вы вышли замуж
И слышал, что в девятый раз…
Злословье обгоняет Вас,
Но даже если восемь… Да уж!
Давно из снов пропали Вы,
Как и до этого из слухов.
Познав превратности судьбы,
Вдруг телефон сквозь силу к уху
Однажды поднесла рука,
Но абонент – вне зоны сети…
Я не играю в игры эти,
Услышать можно шёпот смерти
Вослед последнего гудка:
“Попробуйте пожить позднее”…

И в свете фонарей синея,
Я вдруг пошел гулять к депо.
Увы, не лучшая идея,
Но не хотелось ничего.

Ночной мороз щекочет спину…
Депо теперь наполовину –
Заброшка, ржавчина и тлен.
Дворняги в холке до колен
Тут ходят стаями и – молча.
Как у людей повадки – волчьи.
На рельсы нанесло песка
И бурой глины. Тишь. Тоска.
А там, где Вы валялись пьяной –
Теперь высокие бурьяны.
Луж дёгтя нет. Шпал аромата.
Не слышно вашего тут мата,
Давно не ходят поезда…
Звезда зажглась. Еще звезда.

Нет больше клуба “Жись”,
Где Вас мне даровало небо.
А может дьявола тут ребус,
Вас вылепил и: “На! Держись!
Держи!” И оба в паутине
Тех мрачных лет и серых дней:
Друг к другу прилепились в тине
И так уйдем в страну теней…

Но – тридцать лет.
“Я тут – привет!”
И сам с собою по привычке,
Как будто с Вами говорю,
Как будто Вас боготворю…
Шум уходящей электрички,
Народ пошёл с перрона. Да…
Еще звезда. Еще звезда.

Да. Тридцать лет!
“Я тут – привет!”
А Вас все нет.
А Вас все нет.

* * *
К утру, представьте, выпал снег,
Хотя его совсем не ждали!
И мэрия в кринже, в скандале
И в панике: о Боже, снег!
Как экстремально, больно, подло –
Без позволения, свободно,
Что б в декабре, представьте, снег!

А снег идёт. Идёт все утро.
А у подъезда – ни следа,
Как нет у дворника стыда,
Как нет и дворника. Понуро,
Привычно следуя программе,
Устало шаркая ногами,
По лестнице чуть ближе к небу,
К яичнице и к кофе с хлебом…

В двери, в щели торчит – конверт.
Письмо! Не может быть! Бумага?
Мандраж, неведомая тяга
Влечёт. Но штемпеля тут нет
И “Получатель” не указан
И… кто принёс его сюда,
Следов, не оставляя, да?!
Должно быть ангел был наказан
И в почтальоны в декабре
Разжалован.

Открыта дверь.
Я дома. Вновь один как… Впрочем
Конверт в руке теплеет, очень,
“Открой, открой меня теперь!”

Как скажешь. Что тут? Чистый лист.
И воздух из-за снега мглист,
Мерцает свет, я на просвет
Смотрел, но ничего там нет,
Огонь не обнаружил букв,
Но аромат… Касанье губ…
Я лист дыханием нагрел
И сотней раскалённых стрел
Мне шёпот в уши…

Мозг горел…
Мир вспыхнул…

Где-то через час.
Очнулся я в холодной кухне:
Закрытым оказался газ
И свет в окне как будто тухнет,
Снег не закончился, стал гуще
И припустил, казалось, пуще!
И поднимается метель,
И город уползает в норы,
Укутывая как в постель
Дома, проспекты и заборы…

Письмо со мной. И аромат,
Такой забытый и восставший,
Пьянящий, предававший, лгавший…
Я понимал, что это – яд.
Но мир уже не будет…

(“прежним”?
Банально как и пошло как!
Взродит последнюю надежду
Такой смешной пустой пустяк:
Конверт бумажный и листок!
Хорошенький какой итог:
Пахнуло ароматом шлюшки –
Теряешь вдруг покой и ушки
Вдруг на макушке и торчком!
Давай, поной еще! О ком?!
Да, мир уже не будет…)

… важен.
Сарказм был справедлив и прав:
Весь опытный и едкий нрав –
Надеждами обезображен.
Что – мне? Всего лишь аромат?
Письмо без адреса, без текста,
Не о любви, а так, для секса.
Намек и я уже – в умат,
Воспоминание – я страстен.
Но где ты, с кем, скажи мне, счастье,
Где было тридцать лет, в чей власти
И кто теперь твой верный раб?
И сколько тех рабов? Нет. К чёрту.
К Аиду всех!

“Да будет так!”
Сгустился в доме воздух спёртый
В потертый бронзовый пятак,
Точнее древнюю монету:
На аверсе – живой родник
На реверсе – голодный лик
(Я не забуду рожу эту).

“Бери!” Я взял. “Теперь иди!”
Я знал – куда. И вышел. И

В депо действительно ждал поезд:
На том заброшенном пути,
Куда так просто не дойти
Когда желание проходит.
Собаки, снег и старый демон
Хранят, не дремля, тот секрет
И на меня пахнуло тленом,
Когда спросил он: “Ваш билет?”

Обол, конечно. Не “билет”.
Я протянул ему монету.
И понял, что возврата нету
И что надежды больше нет.

А я почти что стал нормальным.
Я бросил Свету, пить, курить
И только начинаю жить!
Шестой десяток – тьфу, формальность!
Меня уволили с работы
За искренность и красоту,
За то, что не нашел я ТУ
В сорокалетних мухоловках,
Курящих мрачно круглый год,
Чьи сальности все злей и толще,
Ушел как абьюзер и сволочь,
Не совершив ни с кем окот.
Я бутерброды ем без масла!
Полсотни тыщ шагов подряд
Хожу, как зожник залупастый!
И мне вот так вот мимо кассы –
Херак! Путевку прямо в ад?

Преобразившись стариком
В отглаженной блестящей форме,
Харон вдруг подобрел и молвил:
“Состав идёт порожняком,
Сегодня нет простолюдинов,
Плацкарт у нас по чётным дням!”
Я, отряхнувши снег с ботинок,
Почувствовал, что жизнь – херня.

Вошел, сел в кресло. Что же… Ладно.
Харон вернул мне мой обол:
“Живых мы возим забесплатно!” –
“Но, как же? В мифе про Геракла…”
“Прости, Гомер ваш – пиздобол,
Хоть и поэт. Ну что же? Едем?
Поспать, винца, взглянуть фильмец?
Есть сериал, шедевр трагедий –
“Помпеям настает…” – “Отец!
Сказал ему – Не надо фильма!
Я просто посмотрю в окно!”
Короче, с нимфой сексапильной
Мы пили сладкое вино.

А мимо пролетали Химки,
Почти не видные в метель
И, чтобы впечатлить картинкой,
Вагон прозрачным стал отсель.
Тут призраком возникла Сходня
И пулей мимо пронеслась,
А мы, все ближе и свободней,
Летим в метель, почуяв связь.
В Фирсановке зажегся красный
И поезд взмыл под облака…
Мои седины гладит страстно
Такая нежная рука!
Внизу в пурге пропали сосны
И там где был Зеленоград –
Не стало ничего и чёрт с ним.
Земному я уже не рад.

* * *
Она звалась Амуромеда,
Была невинна и чиста,
Ее пошоркало по свету,
По времени, но, по секрету,
Ей нет нужды резетнуть это
Как мне, все – с чистого листа.

Она любила фесаллийца
По имени Хламидион,
Но пал в осаде Трои он.
Хоть проходили мимо принцы,
Цари, герои, разночинцы
И олимпийский чемпион,
Но не судьба была влюбиться
Три тыщи двести девять лет.
Пока не выпал мне билет.
Ну тот обол.
Обол Харона.
Аид ей заменил семью
И в ценностях традиционных
Он воспитал – как дочь свою.

А чтобы не сидеть без дела –
Она ведь родом из наяд –
Он выдал ей ручей в аренду,
Несущий смертоносный яд
Из Стикса в воды Океана
Вокруг Аидовых земель.
И только паре очень пьяных
Нукеров войска Бату-хана
Доплыть сюда свезло досель…
Ну как “свезло”… Наелся Цербер
И тыщу лет все тишь да гладь.
И вот – старпёра зимний ветер
Принес. Ему – седины гладь!

Она умолкла. Я был мрачен.
Цари и принцы были, значит.
И я, безродный старикан.
Тут не посадишь на кукан.
Не разведёшь, позвав в вип-ложу,
Пусть даже на “Бахыт-Компот”!
Довольно грустный оборот
И вариант я непригожий.
Ее руки прикосновенье…
В нем столько силы и добра!
И я, собравшийся в забвенье
К какой-то шлюшке… нахера?

Я Вас забыл в ее объятьях!
Что Вам сейчас могу сказать я?
Какой я помню Вас без платья?
Мне неприятно это, да.
Одно прикосновенье чуда,
Которому не надо блуда
И мне на сердце – не паскудно.
А Вы – мертвы. И – навсегда.
Неважно, даже если живы,
Вы умерли во мне. Порывы –
Мои сердечные нарывы
Влекут взглянуть на Ваш итог.
Впервые в жизни я свободен
И, может быть, кому-то годен.
“Увидимся в аду!” Так, вроде,
Ссудил чужой подземный бог…

* * *
Когда очнулся я от неги,
Напополам с кошмаром, да –
Внизу уже была вода,
Вылизывая в пене бреги,
А мы неслись поверх неё,
В пурге те берега теряя,
Прыжок Надежды, Веры, знаю,
Любви! Чего же нам ещё?!

Земное море цвет меняет
Холодный серый на циан,
Затем багровый, цвета гари…
Я понимаю: Океан.
Граница мира. Край земли.
Великая Река Аида.
И тьма, какой краёв не видно,
Вдруг выступает впереди.

Я ожидаю гор, вулканов,
Дождей из серы и дерьма
Ради-активных тараканов
Размером с кошку. Вот те на:
В конце пути в зелёной роще –
Большой, но чистенький вокзал,
Как Ленинградский, только проще.
Замедлился состав и встал.
И тут я вижу: тьма и ужас –
Лишь только ширма и барьер,
Что б отпугнуть гостей снаружи
И педерастов, например.

А в километре от вокзала –
Тропический и знойный край!
Мальдивы, Самоа, Дубай,
Все по кусочку тут смешалось:
Отели, яхты на причале –
Какую хочешь выбирай.
Шикарных женщин ходят стайки
И смотрят жадно, без утайки…
А это точно ад? Не рай?
Брюнетки, блонды, все подряд,
Славянки, мексиканки, тайки…
“Амуромеда! Это – ад?”

“Ты скоро все поймёшь, мой милый! –
Ответила она, смеясь.
Невинным телом подалась,
Но тут же оттолкнув без силы:
“Иди, решай свои дела!
Закончишь – приходи к Аиду!”
“Не нанесу ли тем обиду,
К нему зайду вначале я!”
“Отец сейчас считает деньги,
Он будет занят целый день и
Не видится с семьёй совсем!”-
Но как же я узнаю время?”-
“А как закончишь – будет семь!”

Сказала так Амуромеда
И к замку на горе пошла.
Тонка, легка, она – плыла!
Хотелось плыть за нею следом…
Но правда, есть еще дела.

* * *
Так в мрачный город из стекла
Из золота и слёз – вошел я.
Там – нескончаемое шоу,
Комедия и GoGo,
Но нет трагедиям числа.

Шопен и Мендельсон там – фоном,
Там холод ледяных сердец.
Помойки, полные айфонов,
Цветов и свадебных колец.
Повсюду моллы, магазины,
Но рестораны все пусты.
Здесь ни единого мужчины,
А значит – всюду платишь – ты.
Тут толпы хищных алчных женщин,
Галдят – как курицы с яйцом,
Они – как монолит без трещин,
Буквально на одно лицо:
Одни и те же брови, губы,
Носы и сиськи номер пять,
Повсюду тут ночные клубы
С одним на всех названьем “Клять”!
Салоны пластики – бесплатны
Но в каждом – только этот стиль
И весь парфюм – три аромата:
Фиалка, роза и ваниль.
Во всех роскошных магазинах
Тут только розовый атлас,
Мускат “Мартини Асти” в винных
И сигариллы “Партагас”.
И каждая тебя расспросит:
Работа, статус и доход,
Конечно же покрутит носом:
“Опять попался нищеброд”.
Но так как ты – один в Аиде
Мужчина и не передаст,
Любая лишь тебя увидев,
Свой номер телефона даст!
Но есть проблема: этот номер
У всех у них один – на всех!
Он в каждом долбанном айфоне
И он – согласие на грех!

Ты наберёшь одной и всюду
Тотчас включаются звонки,
В стеклянных стенах бабы бьются
За предложение руки!
Летят айфоны и импланты,
Ну и конечно кирпичи,
Принцессы, дивы и инфанты
Дерутся насмерть, хоть кричи!
И, озверев от недоёба,
Крушат стеклянные дома.
И – оседают небоскрёбы,
Ванильный рай сошел с ума.
Кругом глаза, сердца и руки,
Куски кровавого стекла,
Во что вы превратили, суки,
Тот рай, что вам судьба дала?
И я бегу, поджав батоны
И в плечи голову втянув,
И слыша клокотанье Хтона:
“Всё, нахер с пляжа!”

Только вдруг
Глухая каменная башня
Возникла на моем пути.
Я понял: к ней вели все шашни.
Я понял: мне сюда идти.
Вокруг все рушится, грохочет,
Летят осколки, режут в кровь.
Любовь есть смерть. Смерть есть любовь.
Но это, кажется, не точно.

* * *
Незаперто. И нет охраны.
Тут мрак, прохлада, тишина.
И Вы – внутри. Совсем одна.
Ну, посмотри на эти раны,
Взгляни на эту седину.
На годы, годы, годы, годы…
Страх прошлого и зов природы,
Что видишь ты? Ответь же, ну?

“Где я? Кто ты? И что случилось?”
Ты тоже очень изменилась.
В мозгу сверкнуло. Твою мать.
Я начал что-то понимать.
“Был праздник, поздравленья, тосты
Мы пили за любовь и просто
Я будто бы сошла с ума
И оказалась тут. Сама!”
Что чувствуешь? Ответь же, ну?

“Мне кажется, что я в плену,
Я в башне каменной средь рая…”
Меня ты помнишь? – “Я… не знаю!
Зачем я здесь и почему?”
Ты умерла. Под Новый год.
“Я помню: на корпоративе
Айфон с кольцом мне подарили,
Позвали замуж… Ну и вот!”
Как в старину, скажи на милость,
Палёным “Бейлиз” отравилась,
Вот так приспичило почить,
А жисть наладилась… почти…

Ты говорила про мечты,
Довольно скромные в полтинник:
Набить квартиру, холодильник,
Мужчин, которых помнишь ты,
Перечисляла поимённо.
Я в списке не был. Что ж. Прискорбно.
Забавно, что, меня не помня,
Ты – стелешь мягко, шепчешь – цепко…
Ты глазки прячешь, строя целку…
Второй раз в реку не войти,
Тем более – тут стало мелко,
Не глубже суповой тарелки.
Ту реку проще – перейти.

Печально. Чуда не случилось.
Виной тому не тридцать лет.
Не повезло: берёшь билет,
На край земли зачем-то мчишься,
Взволнован, светел, как мальчишка,
А у земли и края нет,
А если есть, то там не ждали,
Река забвения, печали,
Что ждет всех нас в конце концов,
И молодцов и подлецов.
Ну что ж, теперь я это знаю.
И в башне двери открываю…
Толчок вдруг в спину и привет
Была со мной и – больше нет,
В дверях привычно исчезая…
Привычно навсегда – бросая…

Я выхожу назад в Аид.
Какой же тут открылся вид
На то, что раньше было раем…
Ну что, красотки, поиграем?

* * *
Стеклянный город весь в руинах,
Повсюду кровь, фрагменты тел,
Но в уцелевших магазинах
Виднеются таблички Sale.
В очередях за новым платьем –
Кто без руки, кто без ноги,
В руках пакет, а в нем – мозги…
Тут ценен каждый покупатель!
Тритоны из морских чертогов
Пластических хирургов шлют –
Сирен с руками осьминогов.
Те на живую нитку шьют:
Сволакивают с улиц тушки
И пришивают бошки, ушки,
Конечности и прочий хлам.
Поскольку все стандартны там –
Айфоны, тёлки, побрякушки
Всем подойдет наверняка
Ничья средь мусора рука.
Хотя, негаданно-нежданно
Опять подгадило стекло:
Возник вдруг дефицит имплантов,
Ведь их немало посекло.
А некрасиво – все мы знаем –
Без сисек быть в Аид-Дубае!
В продаже нет и склад пустой…
Но выход, как всегда, простой:
Закончился вдруг пятый номер –
Придется пришивать шестой!
Не вой, красавица, не вой,
Никто от этого не помер!
Останется переодеться
И можно снова под венец-то!

* * *
Меж тем пробило семь. Пора.
Дорогу спрашивать не надо:
Над градом высится гора
И перед нею колоннада.
Аид – чернобородый гранд
Не менее трёх метров росту,
Дворец не пышен, но богат
И обращенье очень просто.
Мы сразу начали на “ты”,
Хозяин так распорядился
И как-то вдруг, без суеты,
Дубовый стол под пир накрылся.
Амуромеда там была
В наряде, открывавшем плечи,
Но вообще себя вела
Скромнее тысяч наших женщин.
Носила кубки для отца,
Меня касаясь ненароком
И столько я читал в глубоком
Том взгляде, верном до конца.
И будто бультерьер ручной,
Вокруг нее резвился Цербер
И, слушая снаружи ветер,
Следил внимательно за мной.

О, да. Мы много говорили.
И здесь я не скажу, о чём.
О том, что есть, о том,  что – было,
О том, что – будет. И ещё
Затронули, конечно, войны
И чем закончатся они.
Динамику цены биткойна,
Рождаемость и трудодни.
Владыка всех земных сокровищ,
Поведал о своем бытье,
Как олимпийцы, перессорясь,
Продали доли в Бытие,
А он теперь на аутсорсе
Сдает подземный мир под Ад,
И в целом очень даже рад,
Что выкупил вот этот остров.

“Теперь по договору с Адом
Здесь филиал стандарта люкс
В который попадают бабы,
Нажившие себе рефлюкс
Мечтой о лучших ресторанах,
Диор, Дюрекс, Луи Виттон,
Носящие на сердце раны,
А в них – элитный силикон.
Их тьмы, дуреющих от лени,
Охотниц на рогатый сейф,
Раскрывших красные пельмени
На шейхов, ну крайняк, князей,
Миллиардеров боле-мене…

(Тут рифма “за хуй и в музей”
настырно просится, но вряд ли,
Мне бабы с хуем неприятны
И им в Аиде места нет!)

Тем бабам должен целый свет,
А жизнь идёт, долги растут,
В Дубай чего-то не берут,
И год за годом старше, старше –
В ЗАО “Оксан” и – секретаршей,
Потом вот так, под Новый год
Шампанским прилетает в лоб,
Вокзал и голос говорит:
“Добро пожаловать в Аид!”
И, знаешь, нет страшней удела,
Чем быть среди таких как ты,
Когда убогие мечты
Тебя заставят всех уделать,
Когда одеты все – как ты,
Когда раскрашены – как ты,
И сиськи одного размера!
Какие мужики – скоты!

А после каждый понедельник
На площадь их сзывают всех
И сообщают: завтра в девять
Приедет долгожданный шейх!
Забиты всюду спа-салоны
И пластика, и бутики,
И выглядят все эталонно
К восьми пятидесьти пяти!
А в девять с яхты сходит пухлый,
С гитарой в шляпе старый мэн,
(Его нам присылает Ктулху,
Отличный парень, Боря Булкин,
Ты должен знать его. Блюзмен!)
У баб как затрясутся руки:
Ты представляешь эти муки,
Текущей алчной подлой суки
В погоне за халявой-то:
Не Шейх? А кто? Да хрен в пальто!
Вот это ваши буги-буги,
Единственный мужик в округе,
Один на это шапито!

Облом, предъявы и скандал!
Что дальше – ты уже видал:
Единственный мужик на съёме,
Все против всех в стеклянном доме…
Всегда здесь был такой финал:
Весь рай в труху, всех – на куски,
Повсюду сиськи и короны.
Сошьют обратно по живому
И вновь четыре дня тоски,
Занятий по гроб-обороне,
Хандры, печали и абьюза,

А над руинами Борис
Печальные играет блюзы,
Такие, что хоть удавись!

Такая у него работа!
И только вечером в субботу
Он уплывет обратно вдаль
На яхте “Эль Континенталь”.
А я нажму на кнопку “reset”
И возродится наш Аид…
Пока такой как ты не влезет
И всю резню не повторит!”

Закончил речь Аид с улыбкой.
Я извинился, он прервал
И, улыбаясь, продолжал:
“Забудь, здесь не было ошибки,
У нас подобная фигня
Внепланово, в году – три дня.
И бабам тоже развлекуха,
Они уже свистят кукухой
От Булкина и от меня!”

* * *
Поговорили, в общем, славно.
И ночь подкралась тихо, плавно.
Окончен пир, мы – на балкон.
Такая тишь со всех сторон!
Лишь где-то баб гоняет Цербер
И будто бы звонит айфон.

И город – золото, стекло –
Он снова цел, всему назло.
А в уши тихо шепчет ветер.
Я знаю: время истекло,
Но только здесь и лишь – моё.
Назад, домой – за чаркой лиха.
Аид внезапно молвил тихо:
“Ты это… береги её!”

Сказал и тут же отвернулся.
Я возразить собрался, да!
Рука руки моей коснулась
И в ней осталась. Навсегда.
Амуромеда. Близко-близко,
Глаза в глаза. Не отстраниться.
Эфир легчайший – на губах.
Конверт – ее дыханьем пах.
И как тут не сойти с ума!
Как сердце, замерев, трепещет!
Так сон сбывается вдруг – вещий…
“Я выбрала тебя сама,
Давно. И не предам вовеки!”
Её глаза сияют. Как
Меня, простого человека,
Любить навеки – просто так?
Она уже в дорожном платье,
Так прямо, искренне глядит.
Ответили мои объятья.
Да. Стоило сходить в Аид.

За что мне счастье? Я немею.
И что сказать мне в этот миг?
Красавица, что дам тебе я?
“Любовь! И – хватит!” Я – старик…
Ты так юна… “Но – не наивна,
Мне, всё же, восемь тысяч лет!
И сколько нам осталось, милый,
Мы проживём – и тьму, и свет!
Во всех мирах, не только в этом.
Идем! И хватит тут болтать!”
И тут я понял, что с билетом
Мне повезло не прогадать.

* * *
Нас вёз обратно тот же поезд,
Хоть я пытался убедить
Харона, что б не беспокоить,
На первой станции ссадить.
Но он ответил: это глупо,
Им все равно сегодня в рейс,
Большая партия принцесс,
Пора б освоить гиперлупы,
Кататься так уж нету сил.
“Откуда столько?” – я спросил.
“Откуда? – он сорвался в смех:
Не ты ль сказал: “К Аиду всех”?
Под Новый год желать такое –
Быть надо осторожным вдвое!”
Смеясь, он хлопнул по плечу:
“Да ладно, я почти шучу!
Но многих Новый год изранит,
Подарки будут вдруг не гуд.
И замуж вновь не позовут.
Та ночь – из разочарований,
Опять же, много всякой пьяни
В последний раз в снегу уснут.
По чётным дням в плацкарте съедут…”
Неторопливая беседа
Так мягко навевает транс…

Мы перешли из субпространств
В районе Сенежа, над лесом.
Мое отсутствие храня
Метель буянила три дня
И я всем был – без интереса.
Нет ни звонков, ни сообщений.
И в целом так, без приключений
Мы добрались. Депо и вьюга.
И мы, влюблённые друг в друга,
Прём по сугробам, в самом деле!
По улице слова летели…
Зачем, к чему теперь слова!
Когда кружится голова
В тисках декабрьской метели!
В предновогодней канители
Кто скрылся в камеры квартир,
Страшась быть брошенным и битым,
Зарылся головой в корыто,
Забыв слова “любовь” и “мир”?
Когда забыты дружба, совесть,
Достоинство, добро и честь,
Ты проживешь – не беспокоясь.
Тебе останется лишь – есть.
Точнее – корм. Точнее – жрать.
И как скотине – умирать.
Вонзить клыки в соседа сбоку
И если выжить – снова жрать.

Я глянул на Амуромеду.
Она сильна. Она – победа.
Снежинки ловит алым ртом
И улыбается притом.
Куда привёл я это чудо,
Как защитить её от бед?
И вспомнил тут и помнить буду
Слова “мне – восемь тысяч лет”.
Мне нужно многому учиться
У этой юной красоты,
Кошмар: я часть её мечты,
В которой нет прекрасных принцев!
Как будем жить, чем будет завтра –
Узнаем завтра. А пока
Нет выше и прекрасней счастья,
Чем эта тонкая рука!

А завтра наступило скоро:
Пустая страстная постель.
Она ещё хранила форму
И сны, опасные досель.
Так тихо. И немного страшно.
И опускается душа.
Сегодня наступает праздник,
Не означавший ни шиша.
Но сон ушел и больше нету.
Немного ватные мозги.
Я шаркаю по полу к свету
И раскрываю шторы. И
Меня вдруг обнимают сзади:
“Я приготовила омлет.
Проснись уже, Аида ради!”
Да, я проснулся. Или нет.

Дмитрий Гурыч, 27.12.2025